«Связь времён» №8. Отрывок из гл.2 «Гагаузы в мире и мир гагаузов» с комментариями

   М.Н. Губогло, в отличие от других учёных, передал и сохранил ту часть историографии, которая в своё время станет опорой гагаузскому народу через уточнение подмен в истории происхождения. М.Н. Губогло сообщает некоторые детали исторических событий, связанных с Китаем, Индией и Тибетом, кроме того он очень осторожно указывает на ряд достаточно откровенных подмен создавших огромную проблему для понимания этнической истории огузов-узов.

 ГЛАВА 2

ВООБРАЖАЕМЫЕ ПРЕДКИ ГАГАУЗОВ В СВЕТЕ РУССКОЯЗЫЧНОЙ ИСТОРИОГРАФИИ: ОГУЗЫ И ПРОБЛЕМЫ ИХ ЭТНИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ (М.Н.Губогло)

«Этническая история современных тюркских народов в значительной степени связана с огузскими племенами средневековья. Огузы и родственные им этнические группы кочевников (кипчаки, карлуки, халаджи) стреми­тельно ворвались в мировую историю, завоевав в Х-Х1 веках Ближний Вос­ток, Иран, Хорасан и Мавереннахр. Отдельные огузские племена проникли в восточно-европейские степи, вступив в интенсивные контакты с автохтон­ными жителями Балкан и восточными славянами, в среде которых раствори­лась значительная часть гузов, черных клобуков, торков, берендеев, ковуев и печенегов. Национальные историографии причисляют современных турков, азербайджанцев, туркмен, гагаузов, иракских туркоманов, кашкайцев, аф-шаров, хорасанских тюрков Ирана и Афганистана, саларов Китая и другие более огузоязычные этнические группы к прямым потомкам средневековых огузов. Общим для этих народов является отношение к огузской языковой группе. К кругу этнических общностей огузского происхождения относятся хорезмские узбеки и, вероятно, некоторые родоплеменные группы казахов и кыргызов, а также монголоязычные баяты Западной Монголии и халаджи Афганистана.

Значительную роль в образовании огузских этносов играли миграции кочевников и завоевания древних центров оседло-земледельческой цивили­зации, с последующей аккультурацией господствующих этнических групп, активно усваивавших культурные традиции завоеванного населения. Про­цессы взаимной адаптации, культурной и лингвистической ассимиляции за­воевателей – огузов и ирано-арабского и христианского населения Западной Азии, носили двусторонний характер, прерывавшиеся на время в результате новых инвазий кочевников северных степей. Завоеватели – номады сдвигали этнические границы между проживающими народами, становясь со време­нем непохожими на своих сородичей, оставшихся на родине.

В историко-этнологической науке можно выделить несколько концеп­ций этногенеза огузов и огузоязычных народов. Популярной в национальных историографиях является мифологическая версия, восходящая к арабо-му-сульманской историографической традиции, согласно которой тюркские на­роды рассматриваются в качестве прямых потомков легендарного праро­дителя Огуз-хана, являвшегося внуком Яфеса (Яфета) – сына библейского Ноя. Мифологические гипотезы этногенеза связаны с крайними индигенными концепциями, примером является концепция турецкого анатолизма [Рашид ад-Дин, 1952, с. 54]. В советской этнографической и востоковедче­ской литературе образование огузов увязывалось с миграцией тюркских пле­мен на территорию Семиречья и Приаралья в 7 -Х1 веках и последующим смешением их с автохтонным восточно-иранским населением. В результа­те этнических миксаций, разных в расовом и языковом плане, но близких по типу хозяйственно-культурной деятельности компонентов, складывались огузские племена, уже несшие антропологический облик древних иранских кочевников. Сторонники третьей группы гипотез опираются на данные ки­тайских хроник и относят огузов к племенам хунну, соответственно, будучи одним из подразделений кочевой империи хунну ранние огузские племена включали в свой состав предков кочевых уйгуров, кипчаков, карлуков и дру­гих тюркоязычных этносов.

В элементах отмеченных профессором М.Н. Губогло, следует выделить тот факт, что китайские летописцы могли зафиксировать народ узы (огузы), который пришёл в их земли более 5 т. лет до нашей эры. Возможно, здесь есть указание на то, что ХУННУ это смешанные тюркские и другие племена, проявившие себя в начале первых столетий с достаточно жесткой стороны. Какие на это были причины?

КОНЦЕПТЫ ПРОИСХОЖДЕНИЯ ОГУЗОВ В СРЕДНЕВЕКОВЫХ ПИСЬМЕННЫХ ИСТОЧНИКАХ

Для того чтобы пролить свет на начальные века этнической истории огузов следует привлечь широкий круг разнообразных и разноязычных источников. Извлекая находящуюся в нарративных источниках информацию исследователь в состоянии учитывать характере сведений, которые хотел передать, исказить древний автор, тем более что историописанием в основ­ном занимались представители оседло-земледельческих народов, отнюдь не симпатизировавшие кочевым варварам, удостаивавшихся самых презри­тельных эпитетов при характеристике их образа жизни, культурного поряд­ка и политического строя. Между миром кочевников и древними цивили­зациями оседлых земледельцев, ремесленников и торговцев воздвигались не только грандиозные укрепления, наподобие Великой Китайской стены, но и незримые культурные стены, в строительстве которых немало поучаствовали авторы исторических хроник. В.В. Бартольд в этой связи писал: «история турецких племен нам известно, конечно, преимущественно по рассказам их культурных соседей, но даже там, где турки в завоеванных ими культурных странах переходили к оседлости и где возникали культур­ные государства под властью турецких династий, влияние культуры побеж­денных было настолько сильно, что языком литературы <…> становился их язык, а не турецкий» [Бартольд, 1968в, с. 19]. Выдающийся востоковед особо подчеркивал значимость китайских источников по истории ранних тюркских народов Восточной Азии и Монголии, откуда они двинулись на запад, попав в поле зрения арабо-персидских источников. О многих этнополитических объединениях кочевников до эпохи тюркской имперской ге­гемонии мы можем узнать только из сведений китайских хроник, во время как «сами народы сошли со сцены, не оставив даже слов своего языка» [Бартольд, 1968в, с. 32].

Официальные династийные китайские хроники, составляют корпус источников, ведшихся более двух тысячелетий и объединенных единой им­перской идеологией и синоцентризмом. При императорском дворе суще­ствовал особый отдел истории, в обязанности чиновников которого входи­ли сбор основных документов и материалов государственного управления, их обработка и подготовка как бы макета своеобразной летописи правле­ния каждого императора данной династии. Как правило, каждая хроника составлялась по указанию основоположника новой династии и повество­вала об исторических событиях, произошедших в период правления пред­шествующих династий. По завершении работы двор знакомился с её со­держанием и утверждал её. Китайские династийные хроники – это офици­альные документы, отражающие политику двора [Боровкова, 1989, с. 7]. К каноническим причислены двадцать четыре, отражающие события истории Поднебесной империи с 3000 г. до н. э. до династии Мин в XVII веке. Сыма Цянь и Бань Гу излагали сведения по определенному принципу и в хроно­логической последовательности по четырем разделам – бэньцзи (анналы и хроники императорской династии), бяо (собственно хроники), лечжуань (биографии и жизнеописания выдающихся лиц), шу или чжи (трактаты, истории, описания).

В соответствии с методикой систематизации, которым следовали в «Щи щи» Сыма Цянь и в «Хань шу Бань Гу, каждая последующая династическая хроника также делилась на четыре раздела. Первый раздел посвящался вопросам императорской генеалогии, второй – собственно летописи (хроно­логическое изложение событий), четвёртый – биографиям выдающихся лиц, а третий – всему остальному [Боровкова, 1989, с. 7-8; Боровкова, 2001, с. 9; Ганиев, 2006, с. 6]. Китайские летописи представляют огромную цен­ность для изучения ранних стадий этногенеза тюркских народов. Вэйские летописи, Танские хроники «Цзю Тан-шу» (Старая хроника династии Тан), «Синь Тан-шу» (Новая хроника династии Тан), хроники послетанского пери­ода обеспечивали преемственность великой историографической традиции Древнего Китая в изучении соседних народов, восходящей к Сыму Цяню и его труду «Исторические записки». По мнению Л.А. Боровковой, высокой степени доверия заслуживают официальные истории, написанные на осно­ве официальных документов императорского двора о взаимоотношениях с соседними народами и сообщения о событиях в чужеземных государствах, записанные со слов высокопоставленных военачальников и дипломатов, как правило, имевших профессиональную выучку и хорошо знавших свое дело [Боровкова, 2001, с. 8].

Характеризуя китайские источники по истории ранних тюрков, следу­ет учитывать методологическую и идеологическую направленность китайского «Большого нарратива» при описании соседних народов и государств. Х.Г. Криллом подмечены глубокие исторические корни китайской ксено­фобии к северным «варварам», которых сравнивают с волками, наделяют всеми возможными пороками от алчности, жадности, легкомыслии до от­сутствия почтения к отцам. Из этих установок следует одобрение и вос­хищение фактами истребления варварских племен [Крилл, 2001, с. 138-144]. У средневековых китайских историков кочевые варвары ведут образ жизни, не соответствующий стандартам морали и этики ортодоксальных конфуцианцев. Они, по мнению хронистов, не имеют постоянного места жительства, злы, глупы, склонны к насилию и грабежам, алчны, хитры, бес­принципны, лживы [Таскин, 1989, с. 153; Хафизова, 1995, с. 55- 57]. Пока­зательно толкование китайскими авторами этнонимов кочевых общностей, в числе которых «ядовитые насекомые» (жуань-жуаны), «высокотележни-ки» (гаогюй), разделение средневековых степных племен Монголии в за­висимости от степени подчинения на «белых», «черных» и «диких» татар. Н.Н. Крадин обращает внимание на необходимость учета того, что для «ки­тайских хронистов характерно определенное искажение описываемых со­бытий. Любое посольство, прибывшее в Китай, трактуется в источниках как принятие вассалитета от империи, в летописях явно преувеличивается облагораживающее влияние китайской цивилизации на грубых, неотесан­ных варваров, их желание заимствовать конфуцианские ценности» [Кра­дин, 2001, с. 11]. Исходя из этой установки, китайские авторы стремились к написанию историй-назиданий, включающих элементы устной истории кочевников. В китайские династийные сочинения о народах Центральной Азии включены генеалогические сюжеты (легенды о происхождении тюрок и уйгуров, легенды о чудесном происхождении правителя или правящих ро-доплеменных групп), которые необходимо воспринимать в качестве фраг­ментов эпических сказаний, записанных китайскими летописцами со слов их информантов [Крадин, 2001, с. 13].

В то же время, следует признать, что китайские хроники, с учетом цен­ности донесенной до нас информации исторического и этнологического ха­рактера, последовательности и системности изложенного материала с глубо­кой древности и до Нового времени, остаются наиболее важными источника­ми по истории тюркских народов раннего средневековья. Можно согласиться с точкой зрения В.С. Таскина, особо подчеркивавшего значение сведений ки­тайских хроник, в своей совокупности позволяющих восстановить не только историю кочевых народов и их политические взаимоотношения с Китаем, но и дающих возможность раскрыть внутреннюю структуру, политическое устройство и хозяйственно-культурный уклад жизни [Материалы по истории сюнну (по китайским источникам), 1973, с. 3].

Огромный труд по систематизации китайских хроник был проделан рос-стай- сийским дореволюционным синологом Н.Я. Бичуриным в фундаментальном  исследовании «Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в  древние времена» и советским востоковедом Н.В. Кюнером в работе «Китайские известия о народах Южной Сибири, Центральной Азии и Дальнего Востока». Кроме того следует отметить труды В.С. Таскина, Ю.В. Зуева, А.Г. Малявкина, Л.А. Боровковой и других исследователей китайско-тюркских взаимосвязей раннего средневековья.

Релевантность информации китайских хроник подтверждена современными учеными путем изучения памятников древнетюркской письменности. С открытием тюркской рунической письменности ученые получили источники, отражающие подлинную древнетюркскую ономастику, а передача  ее через согдийскую графику позволило более точно, по сравнению с китайскими текстами, интерпретировать личные имена, звучание этнонимов, социальных терминов [Кляшторный, 2006, с. 56]. По мнению С.Г. Кляшторного важность древнетюркских рунических памятников заключаются в автохтонности и аутентичности происхождения. Камнеписные своды являются первыми некитайскими письменными памятниками, фиксирующими исторические события, происходившие на огромных просторах Центральной Азии и  Южной Сибири [Кляшторный, 2006, с. 77].

Камнеписные источники представляют обширный корпус текстов, написанных рунической, уйгурской, согдийской, манихейской, сирийской, Тибетской и арабоглифической письменностью, а также письмом брахми. Получившие распространение на всем пространстве Евразии от Восточной Монголии до долины Дуная тюркское руническое письмо имеет широкий хронологический диапазон и разную этнополитическую принадлежность.

Впервые открытые на территории Сибири (в 1721-1722 гг., экспедицией Д.Г. Мессершмидта и Ф.И. Страленберга), а затем и в Монголии (в 1889 г. экспедицией Н.М. Ядринцева) и впоследствии дешифрованные В. Томсеном (1893 г.) и впервые изданные В.В. Радловым (1894 г.) письмена тюрков пролили свет на «темные» страницы истории кочевых народов Северной цен- Азии. С.Г. Кляшторный полагает, что руническая письменность получила  распространение среди тюркоязычных племён Южной Сибири, Центральной и Средней Азии в тот исторический период, когда эти племена входили  в состав крупнейшего центральноазиатского государства раннего средневековья – Тюркского каганата (551-744 гг.) [Кляшторный, 1964, с. 18]. Возникнув в период становления тюркских каганатов, памятники тюркской письменности, датируемые VI-VIII вв., продолжали существовать в пределах Х1-ХП веков.

Язык камнеписных текстов условно называют «древнетюркским». В.В. Радлов, которому принадлежит первая классификация древнетюркских языков Центральной Азии, объединил в одной диалектной группе все тек­сты, написанные руническим шрифтом. Эту группу он обозначил как «север­ный диалект» древнетюркского языка или «язык тюрков-сиров» в отличие от «южного диалекта» – «уйгурского языка». Третьим диалектом В.В. Радлов считал язык манихейских и некоторых буддийских текстов, в котором нашли отражение особенности северного и южного диалектов – «смешанный диа­лект». Тезис В.В. Радлова о языковом единстве текстов, написанных руни­ческим письмом, воспринят современными исследователями [Кляшторный, 1964, с. 50].

Язык рунических надписей был в VII-Х вв. единым и стандартным литературным языком, которым пользовались различные тюркские племена, го­ворившие на своих языках и диалектах, – узы (огузы), уйгуры, кыргызы, кимаки и другие. С.Г. Кляшторный указывает на отшлифованность литературного языка рунических памятников, созданного, вероятно, на базе одного из тюркских язы­ков, или одной группы языков, ставшего в VIII веке в какой-то мере архаичным и искусственным [Кляшторный, 2006, с. 77]. Общность языка и литературно­го канона памятников указывает на тесные культурные связи древнетюркских племён и делает беспочвенными попытки рассмотрения памятников как язы­кового и литературного наследия какого-либо народа [Кляшторный, Савинов, 2005, с. 165]. На наш взгляд, китайские источники четко указывают на то, что основой древнетюркского койне был язык узов (огузов).

По принадлежности текстов к определенной этнической общности, от имени которых выступают герои (алпы), можно провести следующую клас­сификацию:

1.Памятники Восточнотюркского каганата, к которым относится боль­шая часть надписей Северной Монголии (орхонские тексты), и, возможно, памятники Алтая, могут быть определены как собственно тюркские памят­ники или, точнее, как памятники тюркского племенного союза. Все датиру­емые надписи относятся к VIII в., но не исключено, что некоторые малые надписи могут быть отнесены к VII в.

2.Памятники Кыргызского государства представлены надписями доли­ны Енисея и Суджинской стелой.

3.Памятники племенного союза курыкан (VII-Х вв.) включают Ленско-Прибайкальскую группу надписей.

4.Памятники Западнотюркского каганата включают как семиреченские, так и ферганские надписи. Если верхняя дата этих памятников определяется достаточно чётко (VIII в.), то их нижняя хронологическая граница менее ясна. Наиболее вероятной представляется дата – рубеж VI-VII вв.

5. Памятники Уйгурского каганата в Монголии, к которым принадлежат Селенгинский камень и Карабалгасунская надпись, датируются второй по­ловиной VIII – началом IX в.

6. Памятники Уйгурского государства в Восточном Туркестане, датируе­мые 1Х-Х вв., включают как тексты на бумаге, так и четыре настенные над­писи из Турфана.

7. Памятники печенежского племенного союза распространены на срав­нительно обширной территории. К ним относится восточноевропейская руника, деревянная палочка из Семиречья и, возможно, северокавказские руноподобные надписи [Бернштам, 1946; Малов, 1959; Батманов, 1959; Кляштор-ный, 1964].

Появление древнетюркской рунической письменности было результа­том длительной культурной диффузии из среднеазиатского и ближневосточного центров мировой цивилизации на северо-восток, – в степи современ­ного Казахстана, Монголии и Западного Китая. В настоящее время доказано предположение В. Томсена о восхождении истоков рунической письменно­сти тюрков к арамейскому письму, через посредство пехлевийского, хорезм­ского и согдийского. Учеными не отвергается и зависимость написания зна­ков от местных предшественников – тамг (родовых знаков) [Батманов, 1959, с. 16-17; Киселев, 1949, с. 285]. Огромную роль в становлении тюркской письменной традиции сыграли согдийцы. По мнению С.Г. Кля шторного: «Ве­ликая центральноазиатская традиция письменностей, начатая согдийцами, была подхвачена тюрками, уйгурами и, позднее, монголами» [Кляшторный, 2010, с. 21]. Тюрки дополнили согдийский алфавит, который впоследствии использовался самими согдийцами в рукописях из Дуньхуана и Турфана и Карабаласугунской надписи, открытой Н.М. Ядринцевым в 1889 г. на разва­линах древней уйгурской столицы в Монголии.

Из числа памятников древнетюркской письменности выделяются эпи­графические памятники уйгурской эпохи – Селенгинский камень (надпись из Могон Шине усу в честь кагана Моюн-чура), Карабаласугунская трехъязыч­ная уйгуро-китайско-согдийская, Терхинская, Тэсинская и Сэврэйская уй-гуро-согдийская надписи. Четыре из пяти ныне известных эпиграфических памятников были выбиты в первые десятилетия существования Уйгурского каганата (середина VIII в.) и лишь Карабаласугунская надпись датируется 821 г. [Камалов, 2001].

Вполне достоверную информацию о ранних этапах этнической истории узов (огузов) дают материалы китайских династийных историй. В китайских хрониках узы (огузы) выступают под названием «теле».

Для того чтобы читатель не увлекся словом “теле» и не потерял связь с огузами, узами будем указывать на этот факт в тексте.

Этноним «теле» в китайских хрониках Суйской (581-618 гг.) и Танской (618-907 гг.) династий применяется к большой группе племен, кочевавших по северную сторону пустыни Гоби на обширных пространствах между Большим Хинганом на востоке и Тянь-Шанем на западе. Китайские хронисты уделяют большое внимание племенам теле, прослеживая их этногенетическую связь с хуннскими племена и гаогюй. Последнее наиме­нование преемников хунну в монгольских степях является китайским, и перево­диться как «высокие повозки», характеризуя способ перекочевки с использова­нием телег на двух высоких колесах с установленным жилищем.

Раннесредневековые китайские историки отождествляют гаогюй-уй-гуров с теле (узы): «Предки Дома ойхор [хойху] были хунны. Они обыкновенно ездили на телегах с высокими колесами; почему при династии Юань-вэй [с 386 г.] еще называли их Гао-гюй или Чилэ, ошибочно превращенное в Тйелэ. Поколения их суть: Юаньгэ, Сйеяньто, Кибиюй, Дубо, Гулигань, Доланьгэ, Лугу, Байегу, Тунло, Хунь, Сыгйе, Хусйе, Хигйе, Адйе, Бай-си, всего пятнадцать поколений» [Бичурин, 1950, с. 301]. Л.П. Потапов полагает, что гаогюйцы появляются на северной стороне Гоби в I в., в со­ставе северных гуннов, перемешавшихся затем с сяньбийцами, и, в зна­чительной своей части принявших их название. Он указывает на возмож­ное смешение хуннских и сяньбийских племен, так как сяньбийцы также пользовались при перекочевках деревянными повозками, и это позволяет предполагать наличие в сяньбийском конгломерате и гаогюйских племен, именовавших себя теле (узы) [Потапов, 1969, с. 149-150].

В хронике «Танхуйяо» под этнонимом «теле» (узы) перечисляются более ранние гаогюские группы: «Тйелэ собственно есть отдельное племя Сюн-ну В начале годов правления Удэ (618-627) были сйеяньто, циби, хуйхэ, дубо, гулигань, доланьгэ, пугу, байегу, тунло, хуньбу (буквально: поколение хунь), сыцзйе, хуса, си, адйе, байси и пр., рассеянно жившие на север от Ци (шамо), все поколения, подчиненные (подвластные) Тйелэ. <…> Пред­ки тйелэ – это потомки сюнну Племен (родов) очень много. На восток от Западного моря, по горам и долинам [живут] повсюду без перерыва» [Кю-нер, 1961, с. 37, 39]. Из сообщения известно о наличии в составе теле (узы) пле­мени-носителя древнего этнонима хунь. По мнению Л.П. Потапова этно­ним теле (узы) попал в китайские летописи как одно из самоназваний централь­но-азиатских кочевников: «Невозможно представить, чтобы многочислен­ные носители этнонима теле (узы) заимствовали его из китайских анналов, где он фигурирует главным образом в связи с изложением истории Тюркского каганата (VI-VIII вв.). В это время теле (узы)  представляли конфедерацию коче­вых племен, среди которых наиболее часто упоминаются: сеяньто, вэйхо, хуйхо (или уйгур), паегу, тунло, апа, секйе, доланьге (или толанко), кипи, таки, хун, хусйе (или хуси), тубо, гулигань. Большинство перечисленных племен обитало в то время на территории современной Монголии, Тувы и Алтая» [Потапов, 1966, с. 233].

География расселения и номенклатура племен теле (узы) выглядит следую­щим образом: «Только на север от р. Ло имеются пугу, тунло, бэйхэ, байе­гу, фуло. Все носят фамилию Сыцзинь, Мэньжэнь, Дужу, Хэци, Цзйехунь, Хусйе и др. Отборного войска до 20 000. На запад от Иу, на север от Яньци, по сторонам Бо [Бай]-шаня шиби, боло, чжии, чжи, субо, нагэ, уху, гухэ, учжи, ниху и прочие [племена] имеют отборного войска до 20 000. На юго-запад от Золотых гор (Алтая) живут сйеяньто, чжилэрр, шибань, даци и прочие, име­ют 10 000 с лишним войска. На север от государства Кан, по р. Адэ, живут хэчжи, гэцзие, боху, туньцянь, бэйхай, гэбиси, ача, суба. У поколения мосйе-да и других – 30 000 с лишком отборного войска. Рядом [с] Ихаем, на восток и на запад сулу, цзйесянь, сойе, вацзу, сйеху и прочих разных фамилии 8 000 с лишком войска. На восток от Фулина имеются эньцюй, алань, бэйчжэнь, цзюйли, фувохунь и других, [войска] около 20 000 человек. На юг от Бэйхай (Северного моря) есть дубо и другие» [Кюнер, 1961, с. 40].

В состав теле (узы) входили многочисленные племенные группы, позднее из­вестные в составе тюркских и монгольских народов. Из перечисленных пле­мен можно идентифицировать чжилерр китайских хроник с более поздними джалаирами, входящими в состав узбеков, кыргызов, казахов Старшего жуза и монголов-дарлекинов («монголам вообще», т.е. чужеродных племен, во­шедших в состав чингиз-хановских «природных» монголов-нирунов); ши-бань присутствует под названием сыбан в составе казахских и узбекских найманов, а также кереев Среднего жуза [Востров, Муканов, 1968, с. 60-61]. Племя пугу можно рассматривать как возможных этногенетических предков кыргызов племени бугу [Боргояков, 1976, с. 55-59]. Л.П. Потапов указывает на то, что этнос «дубо» или «тубо» китайских хроник представляют племя «дубо», входящий в состав алтайцев и тувинцев [Потапов, 1969, с. 179-180]. Племенной союз баятов не упоминается в китайских летописях, но баяты входили в состав 24 огузских племен, (узов) стоявших вместе с племенем кайы во главе всех 24-х огузских племен – «иль баши кайы-баят». Монгольские баяты в настоящее время проживают в Западной Монголии. В состав баятов входит родовая группа дуклат, некогда правящий в тюркских империях. Разгадка на­чального этапа истории баятов, возможно, кроется в самоназвании алтайских телеутов – «тадар, байат-пачат».

Китайские источники наряду с этнонимом «теле» широко используют этноним «хуэйхе», обозначавший одну из групп племен теле. Следует отдать должное проницательности и информированности древних китайских авто­ров. Например, составители Синь Тан-шу казалось, допустили серьезную ошибку, когда в «Повествовании об уйгурах» (СТШ, гл. 217А, с. 1а, 5-6) со­общили, что уйгуры состоят из пятнадцати племен, и при этом перечисли­ли пятнадцать телеских племен, в том числе и уйгуров, название которых в этом списке дано в другой транскрипции. В «Синь Тан-шу» перечисляются следующие племена кочевых уйгуров: собственно уйгуры, теленгуты, боку/ буку, байирку, тонра, секиры, кунь/хунь, хусе, эдизы, цибиюй, секиры, аиги-ры, белые си, кыргызы, курыканы, кюрэбиры (СТШ, гл. 217А, с. 16, 9-14)» [Малявкин, 1989, с. 26].

В танской хронике «Тайпинхуаньюйцзи» раскрывается состав 9 уйгур­ских племен – «фамилий»: «касается девяти фамилий, то одно [поколение] именуется хуйхэ, другое – пугу, третье – хунь, четвертое – байгу или байегу (в тексте просто: багу), пятое – тунло, шестое – сыцзйе, седьмое – цибиюй. Вышеупомянутые 7 поколений (бу) со времен Танской династии все стали известны в исторических повествованиях. Восьмое (поколение) называет­ся ацзйесы, девятое – тулунынигусы. Эти две фамилии после годов правле­ния Тяньбао (Пэйло – С.К.) (742-756) объединились с семью фамилиями» [Кюнер, 1961, с. 34]. А.Г. Малявкин уверен, что, это не случайная ошибка, а определенная позиция, в соответствии с которой этноним «уйгур» трак­товался в самом широком смысле как самоназвание широкой группы теле-ских (огузских) племен [Малявкин, 1989, с. 23]. Можно согласиться с точкой зрения Л.П. Потапова, полагавшего, что этноним «теле», (узы) зафиксированный китайскими летописцами в период Суйской династии, правильно отражает самоназвание определенных племен. Этнонимы теле (узы) и уйгур сохранялись у тюркоязычных народов на протяжении почти 15 столетий, дожив до наших дней [Потапов, 1969, с. 148].

Признавая достоверность информации существования теле и уйгуров, как племенных объединений, следует задаться вопросом о существовании общего самоназвания этнических общностей хуннского происхождения. Возможно, этнонимом «теле» (узы) китайские авторы обозначали широкий круг племен, объединенных родством языка и хозяйственно-культурного уклада жизни, многие из которых не идентифицировали себя как «теле» (узы).

Обратите внимание, подмена истории происходит примерно так же как, практически незаметно, произошла подмена исторического определения «узы» на «теле» в этой статье.

Примером являются китайские хронисты в Х1-ХШ веках, проигнорировавшие подлин­ные самоназвания многочисленных племен Монголии и называвшие кочевые общности монголо-тюркского происхождения термином «татары», диффе­ренцируя их в зависимости от образа жизни на «диких», «черных» и «белых» татар.

В.В. Бартольд считал, что «Телес» (Толис) Орхонских надписей следо­вало бы связывать не с наименованием теле, как это делали В. Томсен и др., а с этнонимом, переданном китайским хронистом в форме «Ту-ли» – как назва­ние одного из племенных подразделений, кочевавшего в Монголии. Мнение В. Бартольда поддержали П. Мелиоранский и Г.Е. Грум-Гржимайло [Пота­пов, 1969, с. 165]. Однако китайские авторы в данном случае, оговариваясь о наличии множественности генеалогических линий (фамилий) и родов среди кочевников, четко указывают: «Хотя фамилия и роды все различны, в общем, называются тйелэ» [Кюнер, 1961, с. 40].

Возникает всё тот же вопрос – кому это было выгодно?

Надежно идентифицировать подлинное самоназвание тюркоязычных кочевников, именуемых китайскими авторами «теле» (узы) и «хуэйху», позволяет сопоставление информации китайских хроник и древнетюркских эпитафий о подчиненных тюрками племенах. Племена теле (узы)  по сведениям китайских ис­точников, являлись главной опорой и ударной военной силой тюркских кага­нов: «Когда государство Туцзюэ вело карательные походы на восток и запад, то [оно] всегда пользовалось их услугами для обуздания северной степи. Во время 16 государств и правления Муюн Чуя на север от Великой стены, а в конце поздней Вэй в Хэси одинаково говорилось: «имеются поколения чилэ». Тйелэ, следовательно, есть искажение [этого] слова» [Кюнер, 1961, с. 40].

В Онгинском памятнике, установленном в честь Ильтерес-кагана между 690-706 гг., подчиненные тюрками племена именуются огузами (узами): «среди бегов огузов семь мужей (предводителей) были врагами. Другая часть, называя (т.е. признавая) моего отца божественным «бага», там кочевала и трудилась на него» [Малов, 1959, с. 10]. В эпитафии кагану Могиляну прямо говорить­ся о тогуз-огузах (исправим совсем чуть-чуть, речь идёт о догус–огузах, всего лишь одна буква и читатель опять отведён в информационный отстойник) как части древнетюркского объединения: «Когда мой отец, тюркский мудрый Бильгя-каган воссел на трон, то <…> мужи, привержен­ные ему мужи из токуз-огузов, его знаменитые беги и его народ (выразили ему свое почтение) <…> Токуз-огузы были мой собственный народ» [Малов, 1959, с. 20-21]. Таким образом, огузы древнетюркских надписей представля­ют «хойху» и «теле» китайских хроник, то есть узы, которые опять выведены в другую плоскость. Почему?

Сведения из китайских историй не оставляют сомнений в существо­вании этногенетической связи и этнокультурной преемственности между хунну, гаогюй и ранними огузами (узами). Очевидным является вхождение в состав огузов многочисленных позднехуннских племен, ставших позже этнически­ми компонентами более поздних тюркских народов. В китайских источниках происхождение сеяньто связывается с правящим шаньюйским родом хунну: «Сйеяньто – особое поколение тйелэ (узов). Во время Муюн Цзюня ранней дина­стии Янь (349-360) шаньюй сюнну Хэлатоу с подвластными 35 000 [юрт] явился, [чтобы] подчиниться [Китаю]. [Сйеянь] то именно их потомки. Живут смешанно с поколением сйе, отсюда называются сйеяньто… Из поколения в поколение были сильным племенем. Вначале, после уничтожения жуань-жуань, вместе подчинились туцзюэ, и поколения разделились пополам: [те, которые] жили в восточных горах Юйдуцзюнь, подчинились шиби, [те, кото­рые] жили в горах Таньхань, подчинились йеху» [Кюнер, 1961, с. 42].

Учёные не раз пытались реконструировать подлинное звучание пра­вящих родов хунну, переданные в китайских хрониках. Верхушку гуннско­го общества составляли четыре аристократических рода, связанные между собой брачными отношениями, т. е. мужчины любого из этих родов брали себе жен только из трех других знатных родов [Кляшторный, Савинов, 2010, с. 29-30]. По генеалогической линии люаньди (сюйляньти) по традиции из­бирались шаньюи – верховные имперские правители хунну. Сыма Цянь к наиболее знатным родам хунну относил рода хуянь, лань и сюйбу. Позже в состав избранных правящих кланов вошел род цюлинь [Кюнер, 1961, с. 311; Материалы по истории сюнну (по китайским источникам), 1973, с. 73;Кычанов, 2010, с. 19].

Аристократические кланы были младшими брачными партнерами ша-ньюйского рода и претендовали на наследственную общеимперскую власть более низкого ранга [Барфилд, 2009, с. 89-90]. В кочевых обществах родопле-менные группы связанные отношениями дуальной эндогамии, считались «еди­нокровными». Из текста «Сокровенного сказания монголов» мы знаем, что эндогамными партнерами кият-броджигинов были хунгираты (узы). «Унгиратское племя, с давних времен мы славимся <…> красотою наших внучек и приго­жестью дочерей. Мы к вашему царственному роду своих прекрасноланитных девиц, поместивши в арбу, <…..> доставляем к вам на ханское ложе» – гласило «Сокровенное сказание» [Головачёв, 2006, с. 32-37].

В древнетюркском обществе брачными партнерами выступали каган-ские рода ашина и ашидэ. По мнению Ю.В. Зуева, на власть кагана могли претендовать только те представители правящих родов, кто по отцу проис­ходил из генеалогической линии ашина, а по матери – ашидэ, все остальные считались более низкого происхождения [Зуев, 2002, с. 33]. В составе южных хунну наиболее почитаемыми считались туте: «Тугэ было наиболее сильным и уважаемым [племенем]. Поэтому оно могло делать (назначать) шаньюя для общего управления всеми племенами… Из их четырех фамилий имеются: дом Хуянь, дом Бу дом Лань, дом Цзао. При этом дом Хуянь наиболее уважаемый… Из вельмож имеются дом Циму, дом Ле» [Кюнер, 1961, с. 222].

Вопрос о хуннских правящих кланах важен для понимания особенно­стей этнической истории ранних огузов-теле (то есть узов). Существует предположение, что тотемным прародителем шаньюйского рода хунну был бык, по-тюркски огуз или бугу (пугу) [Бернштам, 1946, с. 83-84; Боргояков, 1976, с. 58] Ро­доначальником другой группы хунну и европейских гуннов считался, по-видимому, олень-вожак (бугу) или волк-вожак. В «Тан шу» среди перечис­ленных племен теле (узы) упоминаются пугу [Боргояков, 1976, с. 58]. У булагатов-бурятов, являющихся вероятными потомками хунну и огузов-уйгуров, соста­вивших субстратную основу племени, существовал культ быка Буха-нойона, который считался их тотемическим предком [Коновалов, 2010, с. 127, 269]. В хуннской торевтике постоянно встречаются иконографические образы быка в разных формах [Коновалов, 1999, с. 85]. В ноилинулинских курганах были найдены две металлические бляхи с изображением быка, стоящего между двумя соснами. А. Алфольди и А.Н. Бернштам провели связь между изо­бражениями на бляхах и сюжетом из преданий об Огуз-кагане, мифическом предке уйгуров. Сосны обозначали мать и отца Огуз-кагана, родившегося в виде быка среди гор. А.Н. Бернштам предполагал: «По видимому, род гунн­ских шаньюев связывал свое происхождение с теми же тотемами, воспомина­ние о которых сохранились у всех кочевых, прежде всего тюркских, народов и среди них уйгурских» [Бернштам, 1951, с. 4-41]. Данные археологии по­зволяют говорить о древности на территории Западной Монголии и Алтая культа быка-прародителя (огуза или бугу), восходящего к эпохе энеолита [Новгородова, 1989, с. 88-89].

На наш взгляд, правящий хуннский род люаньди (сюйляньто) может быть более поздним огузским (узыским) племенем сеяньто, на что прямо обращает вни­мание вышеприведенный текст китайской хроники о сеяньто. С.Г. Кляштор-ный, Д.Г. Савинов и Б.Е. Кумеков считают сеяньто прямыми предками кипча­ков, образовавшимся в III в., как одно из конгломератных объединений позд-негуннского этапа древнетюркского этногенеза. Древнейшая история кип­чаков, по мнению С.Г. Кляшторного и Д.Г. Савинова, связана с племенным названием «сеяньто» (по китайской историографии) или «сир» (древнетюрк-ским памятникам) [Кляшторный, 1986, с. 153-164; Савинов, 1994, с. 67-74]. В начале VII в. в Северной Монголии сеяньто возглавляли союз десяти племен теле (узы) и были ближайшими союзниками тюрков. После победы уйгуров в 744 г. тюрки и сиры были вытеснены из «Отюкенской страны» на запад, упоминания о сирах-сеяньто исчезают и в VIII в. в арабских документах появляются упо­минания о кипчаках и кимаках [Ахинжанов, 1989, с. 42-59; Кляшторный, 1986, с. 153-164; Кляшторный, Савинов, 2010, с. 125-133]. С.Г. Кляшторный пишет: «Окончилась история сиров. Началась история кипчаков, одного из племён Ки-макского каганата [Кляшторный, 1986, с. 163].

На наш взгляд, образование кипчаков связано больше с миграци­ей огузо-уйгурских племен на территорию Алтая и Прииртышья, где они вошли в тесные контакты с автохтонными группами населения, близкими к древним кыргызскззим племенам. Номенклатура раннекипчакских пле­мен прямо говорит о их преественности с поднехуннскими огузами – теле (узам). Так, один из ведущих хуннских родов Цюлинь в китайской транскрипции может быть передачей названия рода кулан в настоящее время прожива­ющего в Прииртышье. В составе ферганских и казахских кипчаков племя кулан-кипчаки является одним из основных. Согласно сообщению Гардизи кимакский племенный союз состоял из семи основных племен: ими, имак, татар, байандур, кыпчак, аджлад и ланиказ [Кумеков, 1972, с. 35-36]. Воз­можно, ланиказ есть передача арабским источником самоназвания племени, ранее известного в китайских хрониках как аристократический клан Лань. В родственных отношениях с шаньюйским родом хунну находились и древ­ние уйгуры. Китайские историки передали уйгурскую этногонию, согласно которой тотемным предком уйгуров считался Небесный волк, женившийся на младшей дочери хуннского шаньюя: «предки гаогюйского Дома проис­ходят от внука по дочери из Дома Хунну». Рассказывают, что у хуннуского Шаньюя родились две дочери чрезвычайной красоты. Вельможи считали их богинями. Шаньюй сказал: можно ли мне таких дочерей выдать за лю­дей? Я предоставлю их Небу И так на север от столицы в необитаемом ме­сте построил высокий терем, и, поместив там обеих дочерей, сказал: молю Небо принять их <.. .> один старый волк стал денно и нощно стеречь терем, производя вой: почему вырыл себе нору под теремом, и не выходил из нее. Меньшая дочь сказала: наш родитель поместил нас здесь, желая предоста­вить Небу; а ныне пришел волк; может быть, его прибытие имеет счастливое предзнаменование… Меньшая сестра <…>, сошла к волку, вышла замуж и родила сына. Потомство от них размножилось и составило государство: посему-то люди здесь любят продолжительное пение, или воют подобно волкам» [Бичурин, 1950, с. 215]. На наш взгляд, ранне-огузских сеяньто и уйгуров можно отнести к потомкам аристократических линий хунну. Пере­дававшиеся веками в кочевой среде генеалогические традиции и предания обеспечивали высокий статус сеяньто в древнетюркских империях, где они выступали полноправными партнерами дулгаского рода Ашина, и неприя­тие уйгурами гегемонии кок-тюрков, так как в степной иерархии огузов-теле (узы) они стояли выше.

Экскурс в хуннскую историю позволяет говорить, что ранние огузы-теле (узы)  представляли конгломерат позднехуннских этнических общностей, объеди­ненных близостью разговорного языка, образа жизни и хозяйствования. Не­маловажную роль в осознании единства огузов-теле (узы) играл господствующий культурный порядок. Ядром этого порядка, определявшего ментальность ко­чевников огузов, был пастушеский образ жизни и «батырская» идеологема, в соответствии с которой жизнь мужчины-номада должна была проходить в за­щите своего рода и семьи, набегах, войнах и охоте. Китайские хронисты дают следующую характеристику культурным паттернам огузов-теле (узы): «…[тйелэ] подчиняются восточным и западным туцзюэ. Кочуют. Нрав людей злой и же­стокий. [Они] искусны в стрельбе из лука [в] конном [строю]. В высшей сте­пени жадны и алчны. Живут грабежом. Живущие у западных пределов много занимаются скотоводством, [держат] много коров и овец, немало лошадей» [Кюнер, 1961, с. 40].

Ранние огузы – теле – узы объединяли племена, позже обособившиеся как кипчаки, огузы, уйгуры и тюрки-ашины. В период архаических кочевых им­перий (VI-IX вв.) появляется единый литературный язык и письменность, единый социальный строй и ощущение принадлежности к особому миру во­инов-скотоводов и охотников, возводящих свое происхождение к легендар­ным тотемическим предкам – волку и быку (бури и огузу или бугу). Миграция племен огузов-теле (узов) на запад, на территорию Алтая и Восточного Казахстана, на юго-запад в районы Восточного Туркестана и Семиречья, смещала центр этногенеза тюркских народов на запад от монгольских степей. Вокруг при­бывших кочевников происходила консолидация более ранних насельников, частично восточно-иранского (сарматы, возможно кангары), частично позд-нехуннского происхождения (кыргызы, усуни, хазары) и образование новых племенных конфедераций кипчаков, тогуз-огузов, огузов, карлуков, ставших ядром средневековых тюркоязычных народностей.

В формирующемся этническом сознании генеалогические предания пришлых общин занимали важное место, обеспечивая этнокультурную пре­емственность с ранними тюрками и огузами. Задолго до изобретения печат­ного станка народные этногонии играли конструирующую роль в формиро­вании этнических общностей. Особенности протекания этнических процес­сов и дифференциации тюрко-огузских (узов) племен в новых средах обуславлива­лись, по мнению С.Г. Кляшторного, воздействием контактов с окружающей этнической средой – иранской, кавказской, анатолийской, финно-угорской и славянской. Обе линии этнического развития – привнесенная центральноази-атская и местная субстратная – по разному появлялась в расогенезе, культурогенезе и собственно этнической истории [Кляшторный, Султанов, 2009, с. 110-111].

Многочисленные миграции тюркоязычных кочевников привели их к границам мусульманского и европейского миров, что нашло отражение в историописаниях мусульманского, византийского и западноевропейского ми­ров. Наиболее интенсивными были контакты огузских племен с мусульма­нами и византийцами. Завоевание огузами древнейших культурных центров Западной Азии способствовало изучению тюркских кочевников средневеко­выми мусульманскими и византийскими хронистами и географами. На наш взгляд, следует ограничить круг рассматриваемых источников теми источни­ками, которые проливают свет на особенности этнической истории и этноге­неза именно огузов, (узов) а не более поздних их преемников – тюркских народов Западной и Центральной Азии.

Этноним «огузы» «узы» исчезает в эпоху Монгольской империи (XIV в.). Это было результатом переформатирования родоплеменного состава этнополити-ческих объединений тюркских народов, вызванное массовыми миграциями племен (баятов, мангытов, сулдузов, конгиратов, канглы, джалаиров и т.п.) в период монгольских завоеваний и гибелью или откочевкой части огузских (узыских) пле­мен в Индию, в государство мамелюков в Египте и Анатолию. С этого времени консолидация огузских и тюрко-монгольских кочевников происходила в рам­ках государственных образований тюрков – османов, туркменов и тимуридов, в которых сложилось этническое ядро современных турков, туркменов, азер­байджанцев и тюрков Ирана, вобравших не только огузские и пришлые тюрко-монгольские племена, но и ассимилированное автохтонное население.

О перемещении узов-огузов в Индию, Китай и Тибет будет рассказано в следующих статях «связь времён». Необходимо понимать что Китай, Индия и Тибет по близости расположения друг к другу могут быть сравнимы с расположением таких стран как Белоруссия, Украина и Молдова.

Ценными источниками по истории тюркских племен, в том числе огузов, являются арабо-персидские источники, носящие в основном историко-гео-графический характер. В корпус основных арабских, персидских и тюркских памятников, содержащих сведения о тюркских кочевниках Северной Азии, входят три группы источников: а) группа источников, содержащих исходные сведения (1Х-Х1 вв.); б) группа источников, содержащих как компилятивные, так и аутентичные сведения (1Х-ХШ вв.); в) группа источников, содержащих только компилятивные сведения (Х-17 вв.). А.П. Новосельцев отмечает, что первоначально источники Арабского халифата велись на арабском язы­ке (хотя ряд представителей этой арабской культуры были иранцами, а иногда и выходцами из иной этнической среды). Арабская историография возникла довольно поздно, не ранее первой половины IX в. Ранние исторические труды на арабском языке – сочинения о возникновении ислама, арабских завоевани­ях, деяниях пророка Мухаммеда. Праведных халифов и сподвижников. На­зывались они чаще всего «Китаб ал-магази» («Книга походов») или «Китаб футух ал-булдан» («Книга завоеваний стран»). Лишь во второй половине IX в. появились собственно исторические сочинения «Тарих» («История»), да и то первоначально в них основное внимание уделялось тем же сюжетам, что и в «Книгах походов». До появления труда Рашид ад-Дина арабские и пер- св сидские корифеи историко-географической науки практически не касались   истории немусульманских народов, отмечая их только в случае каких-либо исторических контактов (войн, посольств или торговли) с миром ислама. Не   исключением было и отношение к тюркским кочевникам, интерес к которым  был обусловлен необходимостью обеспечения внешней безопасности, поис­ку объектов для военной и торговой экспансии и миссионерской деятельностью. Значительный интерес для арабских дипломатов и чиновников стали а представлять тюркские кочевники, в том числе огузы, (узы) оказывавшие непрестанное давление на границы исламского мира.  В арабской исторической литературе первые сообщения о кочевниках I северо-евразийских степей носили полулегендарный характер, возводя тюркских кочевников в разряд мифических народов, потомков Гога и Магога, изгнанных еще Александром Македонским за границы цивилизованного мира. Ат-Табари (839-923 гг.), считающийся по праву   «отцом мусульманской историографии», сообщал, что накануне «окопной войны» пророк Мухаммад отдыхал в каком-то «тюркском шатре», а также о добыче, захваченной в Медине (642), где указывается на сосуды с золотом, стоявшие в «тюркских шатрах» [Асадов, 1993, с. 11]. Систематизация сведений была необходима для укрепления и поддержания мусульманского господства в Мавереннахре и Хорасане, так как иранское население края имело давние контакты с надвигавшимися из северных степей тюркскими кочевниками. В сочинении «История пророков и царей» Ат-Табари описывая арабское завоевание Сред­ней Азии и борьбу мусульман с тюрками, отмечал давние союзные связи согдийцев и тюрков-карлуков [Ат-Табари, 1939, с. 89-90]. В отличие от китай­ской традиции историописания ранних арабских авторов интересовала лишь общая, преимущественно разведывательного характера, информация о насе­лении завоеванных и приграничных с Халифатом земель.

«Послание Фатху б. Хакану о достоинствах тюрков и остального халиф­ского войска», написанное Абу Усманом ал-Джахизом в конце первой поло­вины IX в., было специально посвящено военным качествам тюркам. «Посла­ние Фатху б. Хакан о достоинствах тюрков и остального халифского войска» было написано во времена халифа ал-Му’тасима (833-842) [Асадов, 1993, с. 35]. Трактат распадается на три основные части. Первая часть (ее. 1-17) пред­ставляет собой текст послания ал-Фатху б. Хакану, в котором ал-Джахиз кри­тикует тех военачальников, кто высказывался против тюрков (1-8), а затем ха­рактеризует различные подразделения войска, приводя доводы каждого из них в обоснование особого положения в халифате. Ал-Джахиз говорит о хорасан-цах (8-12), арабах (12-13), мавали (13-15) и абна (15-17). Вторая часть непо­средственно предваряет трактат о достоинствах тюрков. Здесь ал-Джахиз гово­рит о тех принципах, которых он придерживался при составлении своей книги: приводить известия объективно и без намеренных искажений (17-18), словом своим соединять, а не разделять различные подразделения войска (18-22). В третьей, основной части, приводятся сравнения воинов-тюрков с хариджита-ми, хорасанцами и абна, в основном, со слов известного военачальника Хумай-да. В целом, данный источник интересен для историков-этнологов, сведениями о героическом и воинственном духе тюркских воинов-гулямов.

В арабских исторических произведениях наиболее ранние сведения о племенах огузах (узах) приведены в труде Ибн Джабира ал-Балазури (ок. 820-892 гг.), автора книги «Футух аль-булдан» («Завоевание стран»), написанной в жан­ре «книг походов», посвященных описанию арабских завоеваний, начиная с походов Мухаммеда и до IX века. Ал-Балазури являлся автором нескольких исторических и географических сочинений: «Ансаб ал-ашраф» («Родослов­ная благородных), «Ахд Ардашир» («Завещание Ардашира»), «Китаб ал-булдан» («Книга стран») и «Футух аль-булдан» («Завоевание стран»). «За­воевание стран» охватывает очень большой промежуток времени с 622 по 869 гг. Сочинение состоит из 90 глав, каждая из них содержит рассказ о завое­вании отдельной страны или местности или посвящена какому-либо истори­ческому событию времен раннего Халифата [Ахмад ибн Йахйа ибн Джабир ал-Балазури, 1987, с. 5]. Труд ал-Балазури содержит важные сведения по эко­номике, общественным отношениям и культуре народов Халифата, взятые из утраченных трудов предшествующих ученых. Весь материал в книге из­ложен по географическому принципу. Внутри глав, посвященных отдельным географическим областям, изложение дается по строго хронологическому принципу. Свои источники ал-Балазури называет очень редко. Как правило, в его рассказе отсутствуют иснады (цепи передатчиков информации); в тех же случаях, когда иснады приводятся, они иногда даются в сокращенном виде. Это, однако, не препятствует тому, что ал-Балазури в подавляющем большин­стве случаев является вполне надежным и достойным доверия источником [Древние и средневековые источники по этнографии и истории Африки юж­нее Сахары, 1960, с. 24]. Ал-Балазури, описывая арабское завоевание в сере­дине VII – начале VIII вв., сообщает о борьбе с тюрками, прочно обосновав­шимися в Хорасане, и вытеснении мусульманами-гази кочевников – огузов за пределы Мавереннахра.

Географический труд Ибн ал-Факиха «Ахбар ал-Булдан» (Известия о странах) был составлен около 903 г. и, по преданию, состоял из пяти то­мов. Впервые на его труд обратил внимание М. де Гуе, опубликовавший обширные извлечения из него в V томе «Библиотеки Арабских географов». Однако с самого начала было известно, что «Ахбар ал-Булдан» дошел до нас не в полном виде. И действительно, в конце XIX в. в библиотеке мече­ти Имам Рези в Мешхеде была найдена рукопись в 212 страниц большого формата, включавшая в себя значительные отрывки новой редакции «Ах­бар ал-Булдана» [Ибн ал-Факих. Ахбар ал-Булдан, 1979, с. 11-12]. До наших дней дошел сокращенный вариант труда Ибн ал-Факиха, выполненный в

1022 г. Али б. Джа’фаром б. Ахмадом аш-Шайзари и опубликованный де Гуе в 1885 г. в известной серии произведений арабских географов. Автор сокра­щенной редакции был для своего времени широко образованным человеком, располагавшим первоначальным вариантом сочинения Ибн ал-Факиха «Ах-бар ал-Булдан», составлявшего, согласно свидетельствам арабских авторов, пять томов (около тысячи листов), из которых он сделал извлечения и сокра­щения [Ибн ал-Факих. Ахбар ал-Булдан, 1979, с. 13].

Сведения Ибн ал-Факиха о тюркских народах, потомках ранних огузов, взяты из рассказа Тамим б. Бахра ездившего к тогуз-огузскому хакану. Гео­графия расселения тюркских народов по Ибн ал-Факих выглядит так: «Стра­ны тюрков – это тугузгузы, их страна самая большая из тюркских, граничит она с Китаем и Тибетом, карлуки, кимаки, гуззы, (а может быть узы-гагаузы) джикили, печенеги, базкиш, азкиш, кипчаки и кыргызы, у которых есть мускус, (а также карлуки и ха-ладжи), которые находятся по эту сторону реки <.. .> Тюрки бывают разные: тюрки-карлуки обитают в окрестностях Самарканда, и это древние тюрки. Базкиши носят большие бороды. Гуззы, тугузгузы и кимаки – это повелите­ли, они подчинили себе много земель в их стране, это наиболее могуществен­ные из тюрок» [Асадов, 1993, с. 13]. Тамим б. Бахр отнес тогуз-огузов, гузов (докус –девять –огузов (узов) и кимаков к наиболее могущественным тюркским народам в степи, создав­шим свои этнополитические объединения. Основное внимание в описании путешествия Тамим б. Бахра уделяется стране тогуз-огузов, находящейся между «страной» неустановленных тюрков на востоке, «страной» кимаков на западе и Китаем. Тамим б. Бахр свидетельствует о наличии у тогуз-огуз-ского хакана особой инсигнии – дождевого камня, посредством которого вы­зывался дождь: «Одним из чудес страны тюрков являются камни, с помощью которых они вызывают дождь, снег, град и другое, что они хотят. У них эти камни приобрели большое значение и широко распространены. Этого никто из тюрков не отрицает, и особое значение это имеет при царе тугузгузов, (узов) та­кое, какое не имеет ни при каком другом правителе тюрков» [Асадов, 1993, с. 22]. С.Г. Агаджанов считает, что дождевой камень был у огузов (узов) и других тюркских племен символом верховной ханской власти [Агаджанов, 1969, с. 125]. Если этим камнем, согласно сведениям Тамима ибн Бахра, монополь­но владел тогуз-огузский хакан, то он, являясь посредником между Небом и людьми, осуществлял верховную власть над степными народами. Вероятно, легенда может считаться отображением борьбы за верховную власть в степи между различными племенными союзами, завершившейся возникновени­ем государства присырдарьинских и приаральских огузов во главе с джабгу [Агаджанов, 1969, с. 122-125].

Упоминания об огузах, попавших в плен к мусульманским правителям Хорасана, присутствуют в сочинении Ибн Хордадбеха «Книга путей и стран» («Китаб ал-масалик ва-л-мамалик»), первом дошедшем до нас образце жан­ра арабской описательной географии. Большое место в нем уделено маршрутному описанию стран – как входящих в состав халифата, так и сопредель­ных с ним [Ибн Хордадбех, 1986, с. 4]. Сам Ибн Хордадбех не путешествовал. Источниками сведений для него были архивы Багдада и сообщения совре­менных информаторов: путешественников, воинов, купцов и дипломатов, по­бывавших в разных странах, в том числе Саллам ат-Тарджумана, в правление халифа ал-Васика ездившего через Кавказ к хазарам и далее на восток. Свои впечатления от поездки Саллам описал в документе, предназначенном для халифа, а также сообщал в устной форме. Одним из слушателей и читателей Саддама был Ибн Хордадбех, оставивший самый ранний и подробный рас­сказ «о путешествии к стене Гога и Магога».

По сообщениям арабских авторов, Семиречье в IX в. было занято тюрками-карлуками и родственными им халаджами [Ибн Хордадбех, 1986, с. 65]. Ибн Хордадбех пишет об огромных расстояниях, отделявших освоенную му­сульманами Ферганскую долину до страны тогуз-огузов. На всем протяже­нии длительного трехмесячного пути арабский путешественник видел насе­ленные тюрками земли: «От Верхнего Нушаджана до столицы хакана тугуз-гузов – трехмесячный путь через большие села с плодородными [землями]. Их жители – тюрки. Среди них есть маги (ал-маджус), которые поклоняются огню, есть и безбожники (занадик) <…> Между Таразом и местами [оби­тания] тугузгузов – 81 день пути по пустыне» [Ибн Хордадбех, 1986, с. 66]. Держава тогуз-огузов, по свидетельству Ибн Хордадбеха, наиболее обшир­ная и богатая, граничащая с Китаем, Тибетом и карлуками. Среди соседей называются также кимаки (ал-кимак), гузы (ал-гузз), чигили (ал-джигир), тюргеши (ат-туркаш), азкиши (эдкеши, азкиш), кыпчаки (хифшах), кирги­зы (хирхиз), которые имеют мускус, карлуки (ал-харлух) и халаджи.

Ценные сведения от непосредственного участника посольства арабов в 921-922 гг. в Волжскую Булгарию, принявшую ислам, содержаться в со­чинении Ахмад ибн Фадлана «Записка» (Рисала). Ахмад ибн Фадлан оста­вил описания быта, культуры, кочевого способа хозяйствования, социальных установок и политических отношений среди огузов, башкир, булгар, русов и славян. По свидетельству Ахмад ибн Фадлана, огузы и другие тюркские племена занимали степи севернее Аму-Дарьи, ведя кочевой образ жизни и устойчиво сохраняя языческие культы. Огузы –узы считались богатыми скотово­дами, по сравнению с проживавшими севернее башкирами и печенегами, и путешественник пишет, что видел огузов: «…которые владели десятью ты­сячами лошадей и ста тысячами голов овец. По большей части овцы пасутся на том, что [имеется] в снегу, выбивая копытами и разыскивая сухую траву. А если они не найдут ее, то грызут снег и до крайности жиреют. Курдюки этих овец волочатся по земле. А когда бывает лето, и они едят траву, [то] худеют» [Книга Ахмеда Ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921-922 гг., 1956, с. 131]. У огузов –узов политическая власть в значительной мере зависела от пле­менной знати. По аналогии с развитыми государствами, Ибн Фадлан называ­ет вождей тюрков царями: «Царя тюрок гуззов называют йабгу, и это – титул повелителя. И каждый, кто царствует над этим племенем, этим титулом на­зывается. А заместителя его называют кюзеркин. И точно так же каждый, кто замещает какого-либо их главаря, называется кюзеркин» [Книга Ахмеда Ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921-922 гг., 1956, с. 129]. Большую роль в управлении огузами играли представители племенной знати, записан­ные Ибн Фадланом как «тархан», «йынал» и «баглыз». Выше в социальной иерархии находился тархан, как свидетельствует арабский путешественник: «И был Тархан самый знатный из них и самый выдающийся из них…»[Книга Ахмеда Ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921-922 гг., 1956, с. 130]. Мы видим сохранение в обществе огузов-узов элементов военно-демократиче­ской организации, о чем и пишет Ибн Фадлана: «Дела их [решаются] советом между ними. Однако, когда они сойдутся на чем-либо и решатся на это, при­ходит затем самый ничтожный из них и самый жалкий и отменяет то, на чем они уже сошлись» [Книга Ахмеда Ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921-922 гг., 1956, с. 127]. Описанная арабским путешественником крайняя бедность не только рядовых кочевников, но и племенной знати, милитарный тип организации и относительное равенство кочевников, зависимость вождей от простого народа, станут позже главными двигателями огузской экспансии в древние культурные центры и причинами их господства над миром ислама.

Из числа историков и географов, оставивших сведения о тюркских на­родах, следует выделить Аль-Масуди (ок. 896, Багдад, – сентябрь 965, Фустат, современный Каир), которого Ибн Халдун назвал его «имамом» (главой) всех историков. В источниках упоминается не менее двадцати работ Аль-Масуди. Из них, по крайней мере, семь касались вопросов истории и географии. Уце­лело сокращённое изложение «Известий времени» с замысловатым наимено­ванием «Мурудж аззахаб ва ма’адин ал-джавахир» («Золотые копи и россыпи самоцветов»). Незадолго до смерти Аль-Масуди закончил дошедшее до нас сочинение «Китаб ат-танбих ва-л-ишраф» («Книга указания и наблюдения»), где исправил и уточнил информацию, изложенную ранее. «Золотые копи» со­стоят из 132 разделов. Первая часть начинается с сотворения мира и ветхоза­ветной истории. Далее Аль-Масуди трактует об общественной жизни и нравах древних народов Индии, Эллады и Рима, попутно пересказывая систему Пто­лемея, рассуждая о климате, календарях и величайших храмах. Вторая часть «Золотых копей» посвящена повествованию биографии Мухаммеда и всех ха­лифов, причём повествование пересыпано многочисленными анекдотами. Для Аль-Масуди характерно как изложение важных исторических событий, так и изложением фантастических легенд и преданий. Интересны сообщения о при-аральских огузах. Согласно арабскому географу огузы, «самые низкорослые из (тюрок) и у них самые маленькие глаза» [Агаджанов, 1977, с. 28].

Выдающимся представителем классической арабской географической школы был Абу Исхак Ибрахим ибн Мухаммед ал-Фариси ал-Истахри, живший в первой половине X в. Сочинение ал-Истахри является обработкой не­сколько более раннего географического сочинения Абу Зайда ал-Балхи, на­писанного между 920-922 гг. Ал-Балхи и по происхождению, и по всей сво­ей деятельности являлся среднеазиатским ученым. Ал-Балхи принадлежало значительное число сочинений по разнообразным отраслям знания. Среди этих сочинений было и географическое – «Сувар ал-акалим» («Изображе­ния климатов (или «областей»)». До нас эта книга не дошла. Видимо, около 930-933 гг. она была в первый раз обработана ал-Истахри. Однако положив в основу своей книги план сочинения ал-Балхи и его материалы, ал-Истахри значительно расширил объем сведений ал-Балхи за счет данных, полученных в результате собственных, видимо многочисленных, путешествий, во время которых он побывал в Иране, Аравии, Сирии и Египте. Сведения о других странах ал-Истахри получал от лиц, которые побывали в этих странах [Древ­ние и средневековые источники по этнографии и истории Африки южнее Са­хары, 1960, с. 142].

Около 951 г. ал-Истахри написал собственное географическое сочинение «Китаб масалик ал-мамалик» («Книга путей стран»), включив, по-видимому, полностью включил упомянутый труд ал-Балхи. В основу книги положено разделение всей известной арабам части земли на двадцать областей. Обла­сти эти ал-Истахри называет термином «иклим» («климат»), придавая, таким образом, указанному термину значение, отличное от того, какое он имеет у авторов более ранних, например, у Ибн Хордадбеха [Материалы по истории туркмен и Туркмении, 1939, с. 27]. Сочинение ал-Истахри дошло до нас в нескольких рукописях арабского оригинала и персидских переводов. Иссле­дования показали более полный вариант начального текста на персидском языке в передаче Ибн Хаукаля. К примеру, в арабской редакции отсутствуют сведения о гузах-узах в низовьях Сыр-Дарьи, данные в персидском переводе по тексту Ибн Хаукаля, использовавшего оригинальную редакцию ал-Истахри, не дошедшую до наших дней. Ал-Истахри сообщает о проживании огузов-узов в нижнем течении реки Сыр-Дарьи, где располагалась столица «Сабран» или Сауран, «между хазарами и кимаками, и страной карлуков и булгар» [Мате­риалы по истории туркмен и Туркмении, 1939, с. 168].

Земли огузов-узов раскинулись по сведениям арабского географа между зем­лями кимаков и хазар, до района проживания булгар: «Земли тюрков обосо­блены. Что касается земли гузов, то пределы их земель – от хазар до кимаков, до земли хазладжей и булгар. И пределы мусульманские – от Гургана до Па-раба [и] до Сапиджаба. Если пройти страну кимаков, будут земли хазраджей, в северных районах. И они (кимаки) расположены посреди гузов-узов и хырхызов и позади саклабов <…> Что касается хырхызов, то место их [расселения] -между гузами и кимаками, океаном и землями хазраджей» [Материалы по истории киргизов и Киргизии, 1973, с. 26].

Информация Ал-Истахри о тюрках Средней Азии перекликается с со­общениями в труде Абу-л-Касим Мухаммед Ибн-Хаукаля «Книга путей и стран». Ибн Хаукаль был родом из Багдада и жил во время упадка халифской власти Аббасидов, когда тюркские эмиры хозяйничали в столице халифата по своему произволу. В мае 943 г. Ибн Хаукаль покинул Багдад и отправился пу­тешествовать по всем странам тогдашнего мусульманского мира, основатель­но изучив труды Аль-Джейхани и Ибн Хордадбеха Во время пути он встре­тился с другим географом – Абу Исхаком Ибрахимом б. Мухаммедом-аль Фараси-аль Истахри, трудом которого он воспользовался впоследствии, под­вергнув его полной переработке и составив около 977 г. на его основе пере­водимую в данной работе книгу [Абу-л-Касим Мухаммед Ибн-Хаукаля, 1957, с. 14]. Ибн Хаукаль путешествовал по окраинам мусульманского мира и оста­вил ценные сведения о проживающих соседних народах. Ибн-Хаукаль застал Хорасан и Мавереннахр в стадии глубокой и необратимой исламизации на­селения, затронувшей и огузов-узов, проживавших вдоль Сыр-Дарьи и владевших крупными городами Яныкент, Хувара и Дженд [Абу-л-Касим Мухаммед Ибн-Хаукаля, 1957, с. 26].

Ценным источником по истории Восточной Европы и Центральной Азии является «Худуд ал-Алам» («Книга о пределах мира от востока к за­паду») – компилятивный географический трактат 982 г. Автор труда неиз­вестен, но в рукописи указано, что работа над ним была начата в 372 г. х. (26 июня 982 г. – 14 июня 983 г.) по заказу одного мелкого правителя области Гузган (на территории современного Афганистана), вассала Саманидов.

Гузган и определение тугузгузов большем похожи на вирусы или попытку передать то, что не удобно прямо сказать? При этом ГУЗГАН  имеет особую связь с словом ганга-уз, которое практически из-за многократной мешанины исчезло. Её происхождение связано с Индийской и Тибетской землёй.

Сре­ди письменных источников «Худуд ал-алам», которых сам автор не называет, исследователям удалось установить труды арабоязычных географов: Балхи, Истахри, Ибн Хордадбеха, Джайхани (последнего – особенно в глазах о тюрк­ских народах) [Худуд аль-Алам, 1973, с. 35-36]. «Худуд ал-алам» сохранил­ся в единственной рукописи XIII в., приобретенной русским востоковедом А.Г. Туманским в Бухаре в 1893 г. В научный оборот источник был введен в 1930-е годы В.В. Бартольдом и В.Ф. Минорским. В силу компилятивности труда многие сведения анонимного автора повторяют и в какой-то мере ис­кажают информацию других арабских географов. Аноним выделил племена огузского происхождения – собственно огу­зов или гузов, тогуз-огузов, ягма, карлуков (при этом об узах молчание)…

Где же истина? Кто сохранил её для гагаузского народа? Справедливо ли обрекать себя на вечные страдания из-за того, что по всему свету нашлись представители других народов учёные, исследователи, при этом неважно, что именно их направило, которые преподнесли информацию, так как им было удобно, не заботясь о том, правда это или ложь? Возможно, это хорошо, но только до той поры, пока всё изложенное не становится приоритетом одного человека, который настойчиво подталкивает всех остальных к восприятию только своего видения, не учитывая тот факт, что гагаузский этногенез сложился из многих народов.

Индивидуальное видение человека может опираться на гены, вместившие в себя память о насильственном смешении крови его предков. Может ли потомок любого племени, переживший насилие, осознать и прочитать в себе информацию о настоящем прошлом происхождения гагаузского народа? И что за сила толкает гагаузов, на беспричинное противостояние друг другу, разрушая на самом начальном этапе развитие востребованного уровня сознания и даже саму надежду на единство гагаузского народа?

Может ли молодое поколение без особого усердия духа, силы верности и любви к своим общим предкам, о которых знает лишь из беспорядочной информационной мешанины, стать настоящей опорой будущему? Имеет ли право старшее поколение, помнящее унизительные эпизоды жизни последних столетий, быть против общего потенциала труда и воли предков, возрожденного потомками и несущего пользу всему гагаузскому народу?

Драгой Ф.Г.